Россия и Центральная Азия: медиа, образование, культурный код

Марина Жир-Лебедь  докторант Отто-Фридрих Университета г. Бамберг, Германия. В своей диссертации исследует взаимосвязь между формированием национальной идентичности и пользованием социальными медиа на примере Республики Казахстан. В интервью Данияру Косназарову, аналитику университета Нархоз и со-основателю Bilig Brains, Марина рассказывает о параметрах российской «мягкой силы».

Анализируя культурные и публичные дипломатии таких “традиционных” игроков в Центральной Азии, как Россия, США, Китай, Турция, Япония и Южная Корея, экспертное сообщество, может и не совсем сознательно, но рассматривает их в качестве участников “Большой игры”, противопоставляя их друг другу? Не воспроизводится ли тем самым доминирующий дискурс о соперничестве за влияние в ЦА, базирующийся на логике “игры с нулевой суммой”? В рамках вашей исследовательской деятельности вы занимаетесь или занимались изучением политики Европейского Союза (ЕС) в ЦА. Существует ли “Большая игра” в культурно-гуманитарном пространстве региона?

На мой взгляд, логика «Большой игры» в культурно-гуманитарный контекст Центральной  Азии вписывается едва ли. В первую очередь это связано с тем, что активное присутствие России в культурно-гуманитарной сфере воспринимается зачастую «по умолчанию» как со стороны глав государств Центральной Азии, так и среди населения. На государственном уровне это проявляется, прежде всего, в тесном сотрудничестве между странами Центральной Азии как в экономической и военно-политических сферах, так и в сфере гуманитарной.

Россия заявляет[1] о сохранении общего гуманитарного пространства с Центральной Азией, в первую очередь, апеллируя к общему историческому прошлому и роли русского языка в центрально-азиатских республиках. Под эгидой Россотрудничества, Россия пытается распространить идею «русского мира», открывая, например, Русские центры и создавая дополнительные возможности для обучения в Российской федерации абитуриентам из стран Центральной Азии. Официальная позиция государств Центральной Азии этой идее никак не противоречит и во многом даже поддерживает ее в терминах «добрососедства» и «союзничества», но параллельно с тем продолжает укреплять гуманитарные связи с западным миром. Сотрудничество между Центральной Азией, США и Европой заметно среди прочего в ведении западных стандартов образования в центрально-азиатских университетах и поддержкой различных западных образовательных программ, как, например, Erasmus, DAAD и пр.

Переходя от политического к социальному уровню, стоит, прежде всего, отметить общее советское прошлое и сходство массовой культуры в России и странах Центральной Азии. В Центральной Азии проживает одна из самых крупных русских диаспор, которая во многом представляет стратегический интерес для самой России, что это качественно отличает Российскую Федерацию от других игроков в регионе. Более того, все еще значительная часть населения центрально-азиатских республик владеет русским языком и является носителем схожего с российским, культурного кода, благодаря чему Россия воспринимается как нечто неотделимое от Центральной Азии.

В связи с этим, в Центральной Азии активно потребляется российский медийный контент. Как в традиционных СМИ, так и в социальных медиа, российское информационное доминирование не имеет значимых конкурентов. Как следствие, население центрально-азиатских республик попадает под воздействие внутрироссийского политического дискурса, который во многом связан с возвеличиванием исторического прошлого и поиском идеологических врагов. Но, несмотря на все вышеперечисленное, среди части населения —  прежде всего среди молодежи Центральной Азии заметно стремление к западным стандартам и неолиберальным ценностям. Впрочем, в тех масштабах, в которых эта тенденция существует сегодня, она вряд ли может угрожать непоколебимым культурно-гуманитарным позициям России в Центральной Азии.

Тут же напрашивается вопрос. Все это влияние Россия использует, чтобы русские диаспоры не забывали, что у них есть “историческая родина”, что Москва не забывает о своих или чтобы охватить все население стран Центральной Азии. И что из этих двух опций приоритетнее для России?

Я думаю, что приоритетная опция заключается в том, чтобы охватить население стран Центральной Азии в целом и повысить имидж России в их глазах. Для России критично важно иметь, как минимум, лояльное по отношению к ней население в Центральной Азии. Это связано и с общей угрозой распространения радикального ислама, и с экономическими интересами РФ в регионе, и с военно-политическими планами России в Сирии, когда, например, Россия предложила отправить в сирийские зоны деэскалации военных из Казахстана и Кыргызстана.

Речь здесь идет не просто об «исторической родине», а о возвеличивании «великого исторического прошлого»
Тем не менее, украинский опыт показал, что русские диаспоры могут стать неплохой разменной монетой в реализации российских стратегий. Цель России заключается в том, чтобы укрепить идею «русского мира», в том числе в Центральной Азии.  То есть, речь здесь идет не просто об «исторической родине», а о возвеличивании «великого исторического прошлого», что дает представителям диаспор ощущение их причастности к «великому народу», и в целом, учитывая опыт долгого поиска новых идентичностей в 90-х годах, многими воспринимается положительно. С другой стороны, при этом возникает риск возникновения этнических конфликтов в Центральной Азии, которые потенциально могут угрожать реализации российских планов в регионе. В связи с этим, России приходится соблюдать баланс, который зависит в первую очередь от ее дальнейших приоритетов.

Мы все очень часто слышим утверждение, что у России нет конкурентов в Центральной Азии с точки зрения информационного воздействия. А какой имидж формируется о России вследствие данного воздействия? Как простой обыватель скажу, что мне не особо сильно импонирует контент российских телеканалов, где много криминальных сериалов, вечно кричащих спикеров на политических ток-шоу и т.д. Нет какой-то позитивной повестки, которая вызывала бы восхищение Россией, ее реальными, а не мнимыми достижениями. Мне кажется, что это обманчивое чувство, что раз уж есть информационное воздействие, то все любят и уважают Россию. То есть, я хочу сказать, что это не гарантия. Сегодняшний контент на российских каналах гораздо больше направлен на убеждение своих россиян, чем кого-либо еще. Конечно, Russia Today и Sputnik — исключение, но те каналы, которые мы смотрим по кабельному, что-то уж очень для внутреннего потребления. Что вы думаете по этому поводу?

Вы правы, что те российские каналы, а также социальные медиа, в первую очередь нацелены на российских граждан. Прямого послания населению Центральной Азии они не несут, но все же те формы подачи и инструменты, которые используются в российском телевещании и в Интернете, довольно легко могут считываться и людьми в Центральной Азии за счет схожего культурного кода. Например, когда Россия противопоставляет себя США и создает образ врага в их лице, это вполне может иметь определенный эффект на население Центральной Азии, учитывая географическую близость России к Центральной Азии и отдаленность США. Подобная медийная активация региональной, часто именуемой как «евразийская», идентичности может определенным образом способствовать возникновению симпатии к России.

Другой вопрос, как медийная аудитория Центральной Азии обходится с полученной информацией и с данной активацией региональной идентичности. И здесь, на мой взгляд, важно учитывать социально-экономический и культурно-образовательный бэкграунды. Кроме того, существует и такая тенденция, что вследствие потребления русского медийного контента симпатия к русской культуре и языку возрастает, в то время как к России как к государству – скорее, наоборот. Здесь невозможно не вспомнить теорию об «информационных пузырях» и теорию использования и удовлетворения (uses and gratification theory), ведь молодежь Центральной Азии – а это самая многочисленная группа населения, предпочитает социальные медиа телевидению и самостоятельно формирует свою повестку. Поэтому, безусловно ни о каких гарантиях говорить не приходится.

Марина, а расскажите нам о казахстанцах, которые едут в Россию для учебы. Статистика говорит, что их число в течение всех лет независимости остается стабильным. Я стал очень часто слышать истории о том, что российские вузы очень качественно проводят рекрутинговые кампании, приезжая в регионы Казахстана и агитируя себя. Конечно, очень много нашей молодежи едет из северных регионов Казахстана, но и с других областей набираются студенты. Как наша молодежь формируется в России и какое у них впоследствии складывается отношение к соседней стране? Работает ли российское образование как инструмент «мягкой силы»? Что оно дает выпускникам?

Российское образование традиционно привлекает выпускников Центральной Азии, в особенности Казахстана. Тут и географическая близость, и доступность языка, и сходство культур играют свою роль. Российский диплом котируется и у работодателей, что может обеспечить лучшие шансы на трудоустройство. При этом, казахстанские абитуриенты, в частности, приравнены по статусу к российским, имея среди прочего и право на бесплатное образование в ВУЗах РФ. Кроме того, для поступления в российские ВУЗы не требуется сдача Единого Национального Тестирования, форма и содержание которого в последние два года подверглись существенным изменениям и могут вызывать определенные опасения у выпускников. Вместе с тем, Россотрудничество выделяет образовательные гранты, количество которых за последние несколько лет увеличилось в два раза. Надо сказать, что и число студентов из Казахстана, подающее на эти гранты, с 2014 года также выросло. Поэтому полагаться только лишь на официальную статистику в этом вопросе я бы не стала.

В целом, образование сама по себе – один из классических инструментов социализации, а также «мягкой силы». Собственно, Россия не раз открыто заявляла[1] об этом и, судя по всему, она действительно нацелена на привлечение студентов, в том числе из СНГ. Действительно заметно, что все больше российских университетов принимает участие в образовательных выставках в регионе. Также важно заметить, что только в Казахстане функционируют 6 филиалов российских ВУЗов, обучение в которых ведется по российским учебным программам. В Кыргызстане и Таджикистане работает Славянский университет.

Студенты впитывают местный культурный код, традиции и правила, которые впоследствии, порой и невольно, начинают распространять среди друзей и родственников
Если говорить о казахстанской молодежи, которая уехала на обучение в Россию, то опыт обучения в РФ оказывает влияние на формирование их мировоззрения. И конечно, находясь в стране, студенты впитывают местный культурный код, традиции и правила, которые впоследствии, порой и невольно, начинают распространять среди друзей и родственников. Но в этом контексте я не могу не вспомнить Самуэля Хантингтона[2], который заметил, что заграничные контакты зачастую усиливают чувство национальной идентичности. Эту гипотезу успешно подтвердили[3] в университете Мэрилэнда в США, проведя экспериментальное исследование со студентами, обучающимися за границей. Я думаю, этот эффект возможен и в случае с казахстанцами, которые уезжают на обучение в Россию и в последствии только укрепляют имеющиеся у них традиции и симпатии. К сожалению, статистики о том, какой процент обучающихся в России казахстанцев возвращается в Казахстан, нет, но учитывая, что в 2007 году была создана Казахстанская ассоциация выпускников российских (советских) высших учебных заведений, можно утверждать, что тенденция возвращения на родину имеет место.

Марина, опираясь на то, что вы сказали по поводу средств массовой информации, образования, сходства массовой культуры и похожих культурных кодов, можно ли утверждать, что при всем при том, что казахи, узбеки или таджики в первую очередь видят в себе казахов, узбеков и казахов, российское культурно-гуманитарное воздействие остается на уровне, достаточном для России. Или все же есть озабоченность, что Центральная Азия меняется и начинает выпадать из постсоветского пространства? А если есть такая озабоченность, значит, России может не хватать того воздействия, которое она имеет сегодня. С другой стороны, надо понимать, что бюджет России, как и везде, не “резиновый” и при всем желании нарастить “мягкую силу” в регионе, руки связаны.

Признаться, я не вижу больших опасений со стороны России касательно того, что Центральная Азия меняется и выпадает из постсоветского пространства. Во-первых, пока говорить о кардинальных изменениях не приходится. Несмотря на то, что после Майдана многие исследователи активно обсуждали амбиции России в других постсоветских странах, очевидно, что с Центральной Азией дело обстоит иначе. Переговоры о расширении Евразийского экономического союза хоть и медленно, но ведутся. Российские законы, направленные на поддержание традиционализма, центрально-азиатскими республиками активно заимствуются. Казахи, узбеки и таджики продолжают смотреть телевизор, отдавая предпочтение российским телеканалам. На мой взгляд, серьезных причин для того, чтобы сегодня начать активно наращивать «мягкую силу» у России нет.

Несмотря на растущее влияние Китая в регионе, оно едва ли противоречит российским интересам. Как для Китая, так и для России важны стабильный политический режим, экономический рост и светский характер власти. А уж в сфере «мягкой силы», тем более, ни о каком соперничестве и говорить не приходится.

Я полагаю, что Россия вряд ли начнет кардинально меняться или усиливать свои стратегии в скором времени до тех пор, пока дискурс о «великом советском прошлом» и русский язык, распространяющиеся и через телевидение, и через социальные сети или через летние школы по Евразийской интеграции, принимается и поддерживается жителями центрально-азиатских республик. Эта модель довольно неплохо зарекомендовала себя и думаю, что Россия будет продолжать распространять свое культурное влияние именно согласно этой модели. И Вы правы в том, что даже если амбиции России в регионе по тем или иным причинам возрастут, вопрос финансирования может сыграть решающую роль, ведь Запад свои санкции для России пока продлевает, да и цены на нефть переживают далеко не лучшие времена.

Между Россией и Китаем, несмотря на то, что они хотят стабильности в регионе, все-таки есть противоречия в политической и экономической плоскости. Хотя что касается “мягкой силы”, многие эксперты полагают, что Китаю не одолеть Россию. Потому что китайская культура, язык, менталитет все-таки другой и ближе нам в этом плане именно Россия. Вместе с тем, учитывая как быстро Китай учится, его финансовые возможности и экономическое присутствие в регионе, может ли оказаться, что ситуация в регионе поменяется не в пользу России?

В том, что Китай пытается укреплять свои позиции, используя «мягкую силу», нет никаких сомнений. Институт Конфуция – китайский аналог Гете-Института или Британского cовета, нацеленный на распространение китайского языка и культуры, активно работает по всему миру, в том числе во всех центрально-азиатских республиках. В некоторой степени это действительно способствуют увеличению интереса к Китаю. Учебные гранты и конкурентные по содержанию университетские программы Китая привлекают все больше абитуриентов и студентов из Центральной Азии. Но в отличие от российского, китайское образование в Центральной Азии котируется значительно меньше, да и область применения китайского языка пока весьма ограничена[1]. В сфере торговли спрос на сотрудников, владеющих китайским языком и знакомых с особенностями китайской культуры, безусловно, есть, но пока это далеко не массовое явление.

Отчасти это связано еще и с тем, что к Китаю в Центральной Азии все еще относятся с некоторой опаской. Яркий пример – реакция на поправки Земельного кодекса в Казахстане, носящая во многом антикитайский характер. Это в свою очередь способствовало улучшению имиджа России, по принципу меньшего зла. Как я уже говорила выше, культурная и ментальная схожесть все еще являются важным связующим звеном между Россией и странами Центральной Азии. Да и для того, чтобы изменить ментальные установки центрально-азиатского населения Китаю помимо колоссальных финансовых вложений и экономического присутствия может понадобиться значительное количество времени. Гипотетически это возможно, но я с трудом могу представить успешность подобного китайского проекта в сложившихся на сегодняшний день условиях.

Я хотел спросить по поводу трудовых мигрантов из стран Центральной Азии, работающих и живущих в России. Есть ли какие-либо данные и наблюдения у вас по поводу того, как меняется их восприятие, до и после работы в городах России? По возращению на родину, предстают ли они в виде неких агентов, ратующих за дальнейшее сближение и культурно-гуманитарное сотрудничество?

Культурная и ментальная схожесть все еще являются важным связующим звеном между Россией и странами Центральной Азии
Тема трудовой миграции в России очень обширна и говоря о мигрантах из Центральной Азии важно дифференцировать, о ком именно идет речь. В последнее время число легальных мигрантах, получивших разрешение на работу в РФ, значительно увеличилось и составляет 1,5 млн. человек. Получение легального статуса связано и с введением более жесткого миграционного законодательства и в целом с ухудшением ситуации в российском экономическом секторе. Многие граждане центрально-азиатских республик стремятся в Россию с целью профессиональной самореализации и намерением остаться там на ПМЖ. Они готовы преодолевать бюрократические препятствия, вкладывать деньги в получение патента на трудовую деятельность и соглашаются таким образом с российскими правилами игры. Многие из них со временем получают вид на жительство или даже российское гражданство и перевозят свою семьи в Россию. Активная интеграция в российское общество и поддержка действующей политической повестки – во многом залог личного успеха для легальных мигрантов.

Надо сказать, что Россия с экономической точки зрения Россия заинтересована в таких «правильных» мигрантах, сохраняя при этом привычную позицию колониального правителя в регионе. Фонд «Русский мир», например, призывает[2] учить «выходцев из Центральной Азии» русскому языку, помогать осваивать новые специальности, противопоставляя низкоквалифицированных мигрантов из Киргизии «пришельцам» из азиатского зарубежья, то есть из Китая, опять же апеллируя к принципу меньшего зла. И такие «правильные» мигранты, активно взаимодействующие с российской средой, вполне могут распространять, как нарочно, так и бессознательно, ценности российского общества. Несмотря на то, что большинство из них видит свое будущее в России, а не на родине, ратовать за дальнейшее сближение и культурно-гуманитарное сотрудничество с Россией, они могут посредствам социальных медиа. Активно участвуя в локальных онлайн-сообществах в Вконтакте на национальных языках, общаясь с родственниками по Skype и загружая исключительно симпатичные фотографии в Instagram, легальные и высококвалифицированные мигранты могут распространять позитивный, но однобокий образ России, который в последствии может воздействовать на предоставления жителей Центральной Азии о России.

Но если говорить о нелегальных мигрантах, для которых работа в России – вынужденная необходимость и которые планирует возращение на родину, то здесь скорее будет обратная ситуация. Согласно недавним социологическим опросам, большинство россиян к мигрантам из Центральной Азии относится негативно, и к сожалению эта тенденция имеет свойство усиливаться с каждым годом. Безусловно, дискриминации могут быть подвержены и легальные и нелегальные мигранты, но именно нелегальные мигранты, находясь в теневой зоне вынуждены с ней мириться. Чаще всего нелегальные мигранты образуют закрытые этнические сообщества и имеют ограниченные контакты с россиянами, отчего могут формироваться социальные стереотипы и разделение на «мы» — таджики/киргизы/узбеки и «они» — русские/россияне. Таким образом, нелегальные мигранты посредствам тех же социальных медиа могут распространить свои впечатления о России, но уже в совершенно другом свете.

 

Ссылки:

[1] Нурша Гаухар (2017): К дискуссии о «мягкой силе» Китая: уроки для Казахстана (68-82 стр.) http://kisi.kz/uploads/33/files/smtA7Yaz.pdf

[2] http://www.russkiymir.ru/media/magazines/article/66525/

[3] http://www.forbes.ru/news/286965-minobrnauki-predlozhilo-uvelichit-kvoty-dlya-inostrantsev-v-vuzakh-rossii

[4] Huntington, Samuel P. (1996) The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York, NY: Simon & Schuster

[5] Jones, Calvert. “Exploring the Microfoundations of International Community: Toward a Theory of Enlightened Nationalism.” 2014. International Studies Quarterly 58(4): 682-705. (https://gvpt.umd.edu/sites/gvpt.umd.edu/files/pubs/Jones_ISQ.pdf)

[6] Сайт Министерства Иностранных Дел РФ — http://www.mid.ru/rossia-i-problemy-central-noj-azii — был доступен 09.08.2017

Беседы Bilig Brains:

Bilig Brains — виртуальный «мозговой центр» Центральной Азии, в задачи которого входит стимулирование дискуссии о регионе среди молодого поколения аналитиков и экспертов

 

 ПОДПИШИТЕСЬ, ЧТОБЫ БЫТЬ ПЕРВЫМ В КУРСЕ СОБЫТИЙ 

comments powered by HyperComments
Russlands Einfluss in Zentralasien: Medien, Bildung, Kultur – Novastan Deutsch
2017-11-24 06:13:30
[…] sozialer Medien am Beispiel Kasachstans. Im Interview mit Central-Asian Analytical Network (CAAN), das wir mit freundlicher Genehmigung der Redaktion übersetzen, spricht sie über die Parameter […]