Эволюция протестной культуры в Кыргызстане со времен Аксыйских событий

17 марта этого года Кыргызстан отметил пятнадцатилетие Аксыйских событий[1], которые считаются первым критическим актом гражданского неповиновения власти в новейшей истории страны и которые стали предвестниками «Тюльпановой Революции» 2005 года.[2] Пользуясь этим историческим поводом, мне бы хотелось проанализировать в этой статье некоторые изменения и преемственность протестных практик, которыми знаменит Кыргызстан на фоне остальной «стабильной» Центральной Азии.

Монумент памяти погибших за свободу народа во время Аксыйских событий 2002 года и Апрельских событий 2010

В своей докторской диссертации (Ph.D) я исследовала примеры мобилизаций в сельской местности Кыргызстана в период с 2010 по 2015 гг., многие из которых впервые проявились еще в 2005 году. То есть, «Апрельская Революция» приоткрыла окно возможностей для повторной артикуляции тех местных проблем, которые не были решены в период Тюльпановой Революции.

Почему в диссертации возникла необходимость выделить и изучать сельские мобилизации на фоне других видов гражданского участия? В процессе исследования выяснилось, что сельские мобилизации отличаются от городских своей так называемой «протестной инфраструктурой» (protest infrastructure).

Например, в больших городах: Бишкек и Ош – на протестную практику влияют такие факторы, как наличие интернета в качестве организующей и координирующей платформы, а также разнообразных СМИ как источника информации и инструмента коммуникации между властями и обществом. Кроме того, городская инфраструктура отличается присутствием большего числа институциональных и политических игроков, которые могут стать союзниками протестных движений. У демонстрантов в сельской местности таких ресурсов по большей части нет и в этой связи мне было интересно посмотреть, каким образом они преодолевают такие структурные препятствия и мобилизуются для коллективного действия.

Проведя интервью с около 100 участниками разных движений и участвуя в самих протестах, мне стало очевидно, что нехватка финансовых, человеческих и информационных ресурсов[3] представляет реальные проблемы для осуществления коллективного действия на селе. Например, отсутствие или недостаточное наличие союзников (НПО, политические партии, профсоюзы и т.д.) на местном уровне приводило к тому, что лидеры сельских движений были вынуждены ездить в Бишкек, политический центр, для поиска и установления связей с потенциальными единомышленниками.

Другая структурная проблема для осуществления коллективных действий на селе – это отсутствие медийного освещения. Следствием этого стало то, что протестные движения были вновь вынуждены переносить свои перформансы в «центр» для привлечения внимания общественности и властей. В результате, многие сельские движения не могут позволить себе вести такую географически отягощённую деятельность на протяжении длительного времени и довольно быстро «выдыхаются» или переходят к более радикальным формам протеста, которые имеют больше шансов быстро привлечь внимание.

Объединяющая город и село национальная политическая конъюнктура

Однако сельские и городские движения также объединяет много черт, что связано с общей национальной политической конъюнктурой. Отмечу здесь самые важные характеристики как сельских, так и городских движений:

  • Слабая организационная структура движений и, как следствие, неустойчивость протестов во времени и пространстве.
  • Неустойчивость протестов, а также усталость населения от митингов, приводят к слабому общественному резонансу, а значит, к незначительным шансам создать массовые демонстрации. Протесты в основном остаются небольшими локализированными перформансами, несмотря на важность поднимаемых ими социальных и политических тем.
  • Низкая «эффективность» протестов, то есть – ограниченная возможность граждан влиять на решения властей в законодательной и исполнительной сферах посредством митингов.
  • Отсутствие инноваций в протестных практиках. Под этим пунктом я подразумеваю отсутствие реформ внутри протестных практик в целях достижения их большей эффективности. Как в селе, так и в городе применяются одни и те же формы гражданского сопротивления: это перекрытие дорог, оккупация общественных мест, небольшие мирные акции и действия с применением насилия. В то время как по всему миру протестные формы видоизменяются с тем, чтобы интегрировать лучшие практики. Мы используем устоявшийся «репертуар действий» (repertoire of collective action), хотя он уже давно показал свои лимиты.

Эта картина не принимает в расчет отдельные успешные кейсы. Например, недавняя мобилизация граждан и групп интересов в социальных сетях вынудила власти отменить свое непродуманное решение о введении обязательной регистрации для иностранцев.[4] Период после Апрельской революции 2011-2012 гг. также ознаменовался более высокой степенью открытости властей по отношению к социально-экономическим требованиям населения. Это повысило успех коллективных акций граждан, которые сумели решить некоторые проблемы посредством протестов.

Негативная структура политических возможностей

Однако, в своем большинстве, протестные коллективы сталкиваются сегодня с рядом структурных препятствий, которые можно отследить, проанализировав развитие политической системы Кыргызстана с 2010 года. И констелляция этих условий позволяет констатировать то, что сегодня у протестов больше шансов на провал, нежели на успех.

  1. С начала 2010 года в связи с конституционной реформой политическое поле заметно расширилось и в связи с этим у граждан появилось намного больше возможностей участвовать в институциональной и неинституциональной политике. Это видно, если посмотреть на статистику митингов: в 2011 и 2012 гг. министерством внутренних дел было зарегистрировано 1193 и 1286 различных акций, соответственно, а в 2014 году акций было всего 448.[5] Также, если посмотреть на тематики митингов, то можно увидеть большое разнообразие вопросов, по которым граждане были не согласны и оспаривали правительственные решения.
  2. Это временное расширение поля также привело к некоторой структуризации коллективного действия. Проявились различные организации интересов, посредством которых канализировалось социальное недовольство: политические партии, НПО, профсоюзы, различные ассоциации и другие.
  3. Но в то же время расширение политического поля дало только частичные результаты. В связи с более дифференцированным разделением власти, которое произошло за счет перехода к полу-парламентской системе, политическая система стала более сложной для понимания и оперирования гражданами. Исчезали и появлялись новые институты, усложнялись взаимоотношения между ними, усиливались и ослаблялись их полномочия. При этом полу-парламентский режим не привел к желаемой прозрачности механизмов и процессов принятия решений.

В таких условиях простым гражданам было сложно разобраться в том, кто несет ответственность за их точечные вопросы. У них появилась дополнительная дилемма с определением адресатов их жалоб (blame attribution dilemma). При авторитарных режимах адресат был понятен, и он проявлялся на простом языке как «Акаев кетсин!» и «Бакиев кетсин!» (Долой Акаева!, Долой Бакиева!)[6]. В полу-парламентской системе в общественном восприятии адресатов было куда больше до недавнего времени: коррумпированные суды, закрытые государственные институты, слабый парламент, неподотчетные партии и некомпетентные элиты. Для участников протестов, владеющих скудными финансовыми, человеческими и временными ресурсами, работа с таким количеством адресатов существенно тормозит коллективное действие.

  1. Напоследок, из-за закрытости институтов, элит и неформальных каналов принятия решений у населения сложилось недоверие к политике и политикам, и это недоверие представляет собой еще одну проблему для коллективного действия. Сегодня недоверие к политике проходит важным фоном массовых протестов во многих странах мира – на тему функционирования демократии в условиях недоверия и гражданского участия написано немало политологических и философских книг.[7] Однако, если в этих странах недоверие к политике не вызвало полную апатию со стороны общества, то в нынешних условиях Кыргызстана недоверие к политике привело к упадку веры в возможность что-то изменить простым гражданам.

Недоверие к системе порождает недоверие ко всему и разъедает солидарность среди граждан. В текущей протестной волне у людей сформировалось стойкое разочарование в митингах как к низовому демократическому механизму перемен. У обычного гражданина, который давно сделал для себя выводы о неизменности системы, митинги вызывают недоумение и подозрение: зачем митинговать, если все равно ничего не изменится? И он/а делает вывод, что, скорее всего, митинг – либо проплаченный, либо организован в личных нежели коллективных интересах. Таким образом, протест давно стал спекуляцией, фейком, политической игрой. В общественном восприятии он потерял свой оригинальный смысл как носитель социального сопротивления.

Эти этапы являются частью эволюции политической системы с начала Апрельской революции 2010 года. Но на самом деле этапы открытия и закрытия политической системы цикличны и имели схожие эффекты на протесты после Тюльпановой революции 2005 года. Только недоверие к системе и утрата веры в возможность что-либо изменить для простых граждан углубляются с каждым циклом.

Недоверие – проблема коллективного действия

Теперь каким образом негативное общественное восприятие протестов отражается на протестных практиках? Недоверие к митингам ведет к формированию определенных микродинамик внутри протестных групп. С одной стороны, чтобы создать общественный резонанс, им крайне важно открыться и привлечь наибольшее количество сторонников. Но с другой стороны, общественное подозрение к митингам, которое срабатывает по умолчанию на личностном уровне у любого участника и прохожего наблюдателя, настолько сильно, что может разрушить такую открытую площадку. В результате протестные коллективы остаются такими закрытыми клубами, где знания и информация хранится для узкого круга людей.[8] Этот замкнутый круг мешает сегодня внедрять инновационные методы в протестные практики.

Желание удержать контроль над хрупкой солидарностью внутри этих  маленьких коллективов также связано со страхом, что участники протестов могут в любой момент поддаться уговорам или устрашению со стороны властей. Власти часто используют кооптацию для фрагментации объединений, будь то политические партии, парламентские фракции, профсоюзы и т.д. Борьба за удержание и сохранение солидарности внутри движений против соблазнов и репрессий внешней среды с одной стороны является защитным механизмом. Именно благодаря ему еще существуют в обществе многочисленные островки критики и оппозиции. Но они остаются островками, которые не сообщаются друг с другом и не перерастают в массовые движения. Без широкой общественной поддержки эти протестные группы рискуют быть присвоенными оппозиционными элитами в своей личной борьбе против власти. Именно эти микродинамики объясняют почему в Кыргызстане митинги происходят часто, но не имеют устойчивого эффекта на политическую систему.

 

Ссылки и примечания:

[1] Аксыйские события — расстрел демонстрации местного населения села Боспиек Аксыйского района Джалал-Абадской области Киргизии 17 марта 2002 года, протестовавших против передачи части кыргызстанских территорий  Китаю. Непосредственным поводом к волнениям стал арест земляка аксыйцев кыргызского депутата Азимбека Бекназарова. Жертвами применения огнестрельного оружия стали шесть человек. Кризис в Аксы привел к отставке премьер-министра Курманбека Бакиева и его правительства, а также подорвал доверие к президенту Акаеву.

[2] Scott Radnitz, “Networks, localism and mobilization in Aksy, Kyrgyzstan”, Central Asian Survey, 24-4, 2005.

[3] В этой статье я не рассматриваю те протестные акции, которые организуются членами элиты и бюрократии. В последних наличие иерархической организации и финансовых ресурсов устраняет многие проблемы низового коллективного действия.

[4] https://kloop.kg/blog/2016/12/13/pravitelstvo-obeshhaet-uprostit-registratsiyu-inostrantsev-s-19-dekabrya/

[5] ‘Kyrgyzstan buzachiy’ [Restless Kyrgyzstan], Delo (17 April 2014), http://delo.kg/index.php/health-7/7138-kyrgyzstan-buzyashchij [29 June 2015]. Несмотря на то, что методология, используемая для составления официальной статистики, вызывает много спорных вопросов, эти цифры позволяют проследить общую динамику в сфере протесного поведения граждан.

[6] Первый и второй президенты независимого Кыргызстана, которые были выдворены из страны в следствии Тюльпановой и Апрельской революций.

[7] Mary Kaldor & Sabine Selchow, Subterranean politics in Europe, 2015; Colin Crouch, Post-Democracy, 2004; Pierre Rosanvallon, Counter-Democracy: Politics in an age of Distrust, 2008; Ivan Krastev, In mistrust we trust: Can democracy survive when we don’t trust our leaders? 2013.

[8] Годовое исследование Кылым-Шамы показывает, что средний размер протестных движений не превышает 11-100 человек (52% случаев): Kylym-shamy, (2013) ‘Observing the right for freedom of peaceful gatherings in the Kyrgyz Republic. Results of the monitoring carried out from October 2012 to June 2013’, Bishkek.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

 ПОДПИШИТЕСЬ, ЧТОБЫ БЫТЬ ПЕРВЫМ В КУРСЕ СОБЫТИЙ 

comments powered by HyperComments
Бабанов, Жээнбеков или тандем? О кыргызских выборах рассуждает Брюс Панниер - Central Asia Analytical Network Central Asia Analytical Network
2017-08-31 21:21:27
[…] […]